Поезд.

Когда-то, еще в прошлой своей жизни, в той, про которую я очень скоро забуду, меня привлекали истории о хрональных дырах, параллельных мирах, петлях времени. «Вот было бы здорово оказаться в ином измерении, в другом времени!» -- иногда думала я, совершенно не подозревая, что скоро, очень скоро эта самая хрональная дыра поглотит меня, затянув в этот злосчастный вагон…

****

Я бежала по железнодорожной станции к своему поезду. Это ж надо, часы остановились, а я только сейчас заметила! Перспектива опоздать на поезд и заночевать на вокзале меня как-то совсем не устраивала.

-- Это поезд на Питер? – набегу спросила я мужчину в железнодорожной форме и, получив утвердительный ответ, влетела в последний вагон. Внезапно меня обдал густой молочно-белый туман, который буквально выполз откуда-то из-под колес поезда. Двери закрылись.

Ух, успела! Присев на пустующее место отдышаться, я осмотрелась. «Что за хрень?» -- вагон выглядел так, как будто его только что приволокли из музея и прицепили к составу. Такие вагоны я видела в старых фильмах. Поезд начал свое движение, но двигался он как-то очень странно, меня поразила тишина. Да, именно какая-то неестественная гнетущая тишина. Я не слышала ни стука колес о железнодорожные рельсы, ни разговора пассажиров. Только тихий гул, какой-то монотонный устрашающий гул. Пройдя немного вперед, я увидела всего шесть пассажиров. Что-то необычное было с их лицами и одеждой – было такое чувство, что они только что вышли из гримерки какого-то провинциального театра, забыв снять театральные костюмы. Особенно выделялась сидевшая у окна женщина лет тридцати в шляпке с широкими полями и длинном до пола платье. Рядом с ней стоял небольшой деревянный саквояж, с какими путешествовали в начале 19 столетия. На ее коленях спал мальчик лет шести в коротеньких штанишках с гольфами и бархатной курточке. Напротив сидела молодая девушка в темно-синем рабочем халате, грубых чулках и растоптанных ботинках. Она внимательно читала книгу — это был «Капитал» Карла Маркса! Еще через пару мест сидело трое мужчин, один из которых был одет в более-менее современный костюм. В руках он держал бутылку кока-колы. Все пассажиры были чем-то заняты, казалось, что они меня вообще не замечают, как и и не замечают друг друга.

-- Простите, -- обратилась я к сидевшим, -- этот поезд идет на Санкт-Петербург? Куда я попала?

Все молчали. Я повторила свой вопрос еще и еще раз. Было такое чувство, что меня не слышат. От непонятного нарастающего ужаса меня бросило в дрожь. Я кинулась вон из этого вагона, но, добежав до того места, где должен был находиться предыдущий, застыла, как вкопанная -- двери не было! Я побежала обратно, готовая выброситься отсюда прямо на ходу поезда! Я точно знала, что зашла сюда через дверь последнего вагона, но… там двери тоже не было! Вагон существовал сам по себе, и он ехал -- об этом говорили мелькающие в окнах дома и деревья.

Меня заколотило. Я подскочила к окну в попытках его разбить, но стекло, словно тугая полиэтиленовая пленка, «натягивалось» вперед, а затем вновь приобретало свою форму… Я была близка к обмороку…

Совершенно неожиданно кто-то положил на мое плечо руку. Резко обернувшись, я увидела стоящего позади меня мужчину в старой форме железнодорожника. Какое счастье -- он меня видел!

-- Где я? Что здесь происходит? – закричала я в истерике.

-- Успокойтесь, барышня. Вы уже ничего не сможете изменить. Совсем скоро, не пройдет и часа, как вы все забудете и просто будете тихо ехать…

-- Куда ехать? Что забуду? Я хочу домой! Мне домой надо, меня муж ждет, дочка, родители!

-- Вы привыкните. Это будет просто дорога… Вы будете думать, что едете домой... И будете ехать. Домой... Вечно… Мы все здесь едем куда-то, каждый к себе домой. Только не приедем никогда…

-- Что за бред! Почему все молчат? Откуда вы вообще про это знаете?

-- Я – станционный смотритель. Я не садился в этот поезд… Этот поезд шел вне расписания… Я его увидел там, у себя на станции… Он был прозрачным… Я выскочил на пути и, кажется, он меня сбил… Когда я сюда попал, здесь была только эта дама с ребенком и женщина с книгой. Мужчины появились позже. Они тоже опаздывали на свой поезд… Сейчас какой год?

Совершенно ничего не понимая, я смотрела на этого странного типа. Мне казалось, что это сон, что совсем скоро я проснусь…

-- 2016 сейчас год! Какое это имеет значение?!

-- Да уже никакого. Интересно, наверно, жить в 2016-м году… Я из 1939… А он -- смотритель указал на мужчину с кока-колой в руках – из 1998… Он мне немного успел рассказать…

-- Хватит нести чушь! Этого не может быть! Вы меня разыгрываете?

-- Ах, если бы, барышня! Скоро вы все забудете, сядете у окна и будете думать про свой дом, что скоро обнимите свою дочь, мужа… Просто будете ехать… У нас осталось совсем мало времени… Расскажите лучше про 2016 год…

-- Вы специально меня пугаете, это розыгрыш, глупый, страшный розыгрыш! Я не верю! Если это на самом деле так, почему вы все помните и ничего не забываете?

-- Не знаю… Может, потому что я не сам сюда вошел, а был сбит? Не знаю… Я, барышня, очень завидую им, тем, кто ничего не помнит и ни о чем не догадывается. Они знают, что едут домой, а я… Это наказание... Самое страшное наказание… Так вы расскажите мне про 2016-й год?

***

Я ехала домой и смотрела в окно. Мимо проплывали большие и маленькие станции, города, деревни, одна за другой менялись картинки. Я ехала и думала о том, что скоро, совсем скоро приеду и увижу свою любимую доченьку, мужа, навещу родителей. Думала о доме, о работе… В дороге всегда есть о чем подумать…

А поезд шел по своему никому не известному маршруту. Такие поезда всегда идут вне расписания, появляются ниоткуда и вновь возвращаются... Куда? Может быть, в параллельный мир, может - в петлю времени, а может, кто знает, -- прямиком в ад?..

Опубликовала Александра Береснева , 19.02.2016 в 22:16

ИСТОРИЯ.

Еду я в электричке. Входит бомж. Синяк синяком. Морда опухшая. На вид лет тридцать.
Оглядевшись, начинает:
— Граждане господа, три дня не ел. Честно. Воровать боюсь, потому что сил нет убежать. А есть очень хочется. Подайте, кто сколько сможет. На лицо не смотрите, пью я. И то, что дадите, наверное, тоже пропью! — и пошел по вагону.

Народ у нас добрый — быстро накидали бомжу рублей пятьсот.
В конце вагона бомж остановился, повернулся к пассажирам лицом, поклонился в ноги.
— Спасибо, граждане-господа. Дай Вам всем Бог!

И тут вдруг сидящий у последнего окна злобного вида мужик, чем-то похожий на селекционера Лысенко, только в очках, вдруг как заорет на бомжа.
— Мразь, гнида, побираешься, сука. Денег просишь. А мне, может, семью нечем кормить. А меня, может, уволили третьего дня. Но я, вот, не прошу, как ты, мразь.

Бомж вдруг достает из всех своих карманов всё, что у него есть, тысячи две, наверное, разными бумажками с мелочью, и протягивает мужику.
— На, возьми. Тебе надо.
— Что? — фонареет мужик.
— Возьми! Тебе нужнее! А мне еще дадут. Люди же добрые! — сует деньги мужику в руки, отворачивается, распахивает двери и уходит в тамбур.

— Эй, стой! — вскакивает мужик и с деньгами в руках выбегает за бомжом в тамбур.
Весь вагон, не сговариваясь, замолчал. Минут пять мы все внимательно слушали диалог в тамбуре. Мужик кричал, что люди — дерьмо. Бомж уверял, что люди добры и прекрасны. Мужик пытался вернуть деньги бомжу, но тот обратно денег не брал. Кончилось всё тем, что бомж пошел дальше, а мужик остался один. Возвращаться он не спешил. Закурил сигарету.

Поезд остановился на очередной станции. Вышли и вошли пассажиры.
Мужик, докурив сигарету, тоже вошел обратно в вагон и присел на свое место у окна.
На него никто особо не обращал внимания. Вагон уже жил своей обычной жизнью.
Поезд иногда останавливался. Кто-то выходил, кто-то входил.

Проехали остановок пять. Вот уже и моя станция. Я встал и пошел на выход.
Проходя мимо мужика, я бросил на него беглый взгляд. Мужик сидел, отвернувшись к окну, и плакал…
P. S . А ведь люди встречаются не случайно. Душа у второго мужика проснулась, теперь ему жить будет легче.

Михаил Фатахов

"Анна Валерьевна умерла достаточно спокойно. Инсульт произошёл во сне, и потому проснулась она уже не у себя в кровати, а в просторной комнате с множеством других людей, как и она, ожидавших увидеть нечто иное. Потолкавшись среди народу и выяснив что к чему и где, Анна Валерьевна протиснулась к большому справочному бюро, которое сначала направило ее обратно в очередь, потом на выход и только с третьего подхода (к вящему удовлетворению Анны Валерьевны, ибо и не таких бюрократов штурмом брали) операционист удосужился пробить ее по базе данных и сообщил:

- Вот распечатка кармы, третий кабинет направо за левым углом – получите комплектацию. Потом подойдете. Следующий.

Анна Валерьевна послушно взяла распечатку, ничего в ней не поняла и проследовала в указанном направлении.

- Карму давайте! – Анна Валерьевна подпрыгнула от неожиданности.
- К-карму?
- А вы можете дать что-то еще? – цинично поинтересовались за стойкой и буквально вырвали из рук Анны Валерьевны распечатку. – Так, карма у вас, скажем прямо, не ахти. Много с такой не навоюешь.
- Я не хочу воевать – испуганно пролепетала Анна.
- Все вы так говорите, - отмахнулись от нее и продолжили, - на ваше количество набранных баллов вы можете купить 138 земных лет человеческой жизни, 200 лет птичьей или лет 300 в виде дерева или камня. Советую камнем. Деревья, бывает, рубят.

- Сто тридцать восемь… - начала было Анна Валерьевна, но ее опять перебили.
- Именно сто тридцать восемь лет стандартной и ничем не примечательной жизни, заурядной внешности и без каких-либо необычностей.
- А если с необычностями?... Это я так, на всякий случай… уточняю…
- Ну, выбирайте сами. Необычностей много. Талант – 40 лет жизни, богатство – в зависимости от размера, брак, честно вам скажу, полжизни гробит. Дети лет по 15 отнимают… Вот вы детей хотите?
- Нет... то есть да... двоих... нет, троих...
- Вы уж определитесь.
- Брак, троих детей, талант, богатство и чтобы по миру путешествовать! – на едином дыхании выпалила Анна Валерьевна, лихорадочно вспоминая чего ей еще не хватало в той жизни, - и красоту!

- Губа не дура! – хмыкнули из-за прилавка, - а теперь, уважаемая Анна Валерьевна, давайте посчитаем. Брак – это 64 года, остается 64. Трое детей – еще минус 45. Остается 19. Талант, допустим, не мирового масштаба, так, регионального, ну лет 20. А богатство лет 20 минимум. Лучше надо было предыдущую жизнь жить, недонабрали лет.

- А вот… - прикусила губу Анна Валерьевна, - если ничего…
- А если ничего, то 138 лет проживете одна в тесной квартирке, достаточной для одного человека и при здоровом образе жизни в следующий раз хватит на побольше лет – отбрили Анну Валерьевну.
- И ничего нельзя сделать?
- Ну почему же? – смягчились за прилавком, - можем организовать вам трудное детство – тогда высвободится лет 10. Можно брак сделать поздним – тогда он не полжизни отхватит. Если развод – еще кредит появится, а если муж сатрап, то авось и талант мирового масштаба сможем укомплетовать.
- Да это же грабеж...
- Свекровь-самодурка карму неплохо очищает, - проигнорировали ее возмущение и продолжили, - можно вам добавить пьяного акушера и инвалидность с детства. А если пожелаете…

- Не пожелаю! – Анна Валерьевна попыталась взять в свои руки контроль над ситуацией, - Мне, пожалуйста, двоих детей, брак лет этак на 40 по текущему курсу, талант пусть региональный будет, ну и богатство чтобы путешествовать, не больше.
- Все? Красоты вам не отсыпать? У вас еще 50 лет осталось… нет? Тогда комплектую… - девушка за прилавком достала кружку и стала высыпать в нее порошки разных цветов, приговаривая себе под нос: «брак сорокалетний, есть, дети – две штуки есть, талант... талант... вот пожалуй так, деньги... сюда, а остальное от мужа ещё... Всё!»

Анна Валерьевна недоверчиво покосилась на полулитровую кружку, заполненную цветным песком, которую ей протянули из-за прилавка.
- А если, скажем, я талант не использую, я дольше проживу?
- Как вы проживете – это ваши проблемы. Заказ я вам упаковала, разбавите с водой и выпьете. Товары упакованы, возврату и обмену не подлежат! Если вы пальто купите и носить не будете – это уже ваши проблемы.
- А...
- Счет-фактура вам, уверяю, не пригодится.
- А...
- Да что вы все «А» да «А»! судьбу вы себе выбрали, предпосылки мы вам намешали, все остальное в ваших руках. Кулер за углом. Следующий!

Последнее, что успела подумать Анна Валерьевна перед собственными родами, было: «Вот вроде всё с моего ведома и разрешения, а такое ощущение, что меня все-таки обдурили». Хотя нет, мимолетной искрой у нее в мозгу успела пронестись мысль о том, что ей интересно, как её назовут".©

Грустно, но жизненно:

""Каждый раз, когда в мире умирает одинокая бабушка, грустит котик. Это не поэтическое преувеличение, ибо котику после бабушки светит улица – родственники куда охотнее наследуют квартиры, чем кошек и собак.

Одна такая бабушка собралась помирать в эту зиму. Январь еще кое-как отходила, а к февралю стало невмоготу, и морозной ночью заскрипели во дворе колеса скорой помощи. Разбуженные соседи проследили в глазок, как вынесли на носилках грузное тело, и фельдшер, уходивший последним, выключил свет в прихожей. Дверь хлопнула и затихла, и все уснуло до утра.

Наступивший день был самым обычным зимним днем, тусклым и пасмурным. К вечеру почему-то вспомнилось:
- Слушай, а у соседки-то кошки были…
- И что? Нам какое дело?
- Они же там одни остались, что они жрать будут?
- Друг друга. Жизнь – борьба.
Да уж, жизнь борьба, с этим не поспоришь. Мало-помалу все позабылось – бабушка навсегда осталась в больнице, квартира стояла закрытая. Интересно, кто ее унаследует? Так наступило 8 марта.

Илья ткнулся в один ларек, но он был закрыт. Во втором не оказалось ничего, кроме облетевших тюльпанов, а третий порадовал розами кислотной расцветки.
- А нормальных нет? Розовых или красных – у меня жена веществами не балуется, натуральное предпочитает.
Нормальных не было. Ничего удивительного – 8 марта к обеду из цветочных ларьков выгребается все, включая продавщиц, и если ты задержался на работе, то изволь скакать по всему городу в поисках приличного букета. Илья нервничал, время подходило к четырем, а он все толкается по пробкам. Лена его не за букеты любит, но домой с пустыми руками все равно идти негоже.
- Девушка, ну как же так? 8 марта, а нормальных роз нет…

Как раз к праздничку, когда в воздухе разлилась сладковатая сырость, внезапно пришлось вспомнить про кошек, которые уже месяц были заперты в квартире. У соседей снизу стал мокнуть потолок – круглые сутки сочилась вода какого-то странного цвета с еще более странным запахом. Вызвали участкового, слесарей из ЖЭКа и тетенек из таинственной «комиссии», чтобы вскрыть злополучную квартиру.

- Понятые! Где понятые? – От зычного голоса участкового соседи мигом попрятались, связываться никому не хотелось. – Найдите кого-нибудь с паспортом… Нормального… Двоих…
Согласилась одна из соседок – любопытство оказалось сильнее врожденного недоверия к милиции. Но второй понятой все никак не находился, и участковый вышел на улицу, прицельно огляделся, мигом выделив дюжего мужика, который хлопнул дверью цветочного ларька и направился к машине. О! Трезвый и с документами – то, что нужно.
- Гражданин! Да, да, вы, подождите минуточку…

Когда дверь щелкнула и открылась, присутствующие бросились врассыпную – стоявшая в квартире вонь вышибала слезу даже у алкаша-слесаря. Зажав нос вязаным шарфом, участковый осторожно ступил внутрь, следом за ним решились войти и соседи. Квартира была разгромлена и загажена до состояния привокзального туалета, но кошек почему-то нигде не было видно.
- Сдохли, что ли?
- Наверное… Еще бы, месяц ничего не жрать!

Участковый повернулся к дородной соседке:
- А что ж вы их не кормили?
- А что мы, рыжие, что ли? Сам бы и кормил!

Кошки обнаружились на кухне. Они сидели около батареи, из которой изрядно капало, и смотрели в глаза вошедшим людям серьезно и печально.
- Смотри ты, живые!
Восемь разноцветных шкурок: рыжие, белые, серые, трехцветные – кошки были худы и грязны настолько, что даже подходить к ним не хотелось. Сильно воняло луком, которого у бабушки был изрядный запас – на нем-то они и продержались столько времени.

- Едриттвою… - участковый вытер лысину шарфом, - сколько живу, первый раз вижу, чтобы кошки лук жрали…
А кошки все так же молча сидели и смотрели, сбившись в кучку. Были они персидские, породистые, но куда что девалось - грязная закатанная шерсть свисала сальными клочьями, превращая благородных животных в помоечных бабаек.

- Слушай, а они того… породистые, что ли?
- Похоже на то. И что теперь с ними делать?
- Как что? Накормить! – внезапно вызверился участковый и злобно пихнул соседку, выходя в коридор. – Тебя бы месяц на луке подержать, чтоб жир сошел!

Он встал на площадке и нервно закурил, потирая переносицу. Люди вышли из брошенной квартиры и теперь толпились в тесном тамбуре, наступая друг другу на ноги.
- Может, их продать кому? Породистые же…
- Надо как-то их кормить, что ли…

Илья остался один в квартире, он стоял в кухне и с ужасом смотрел на кошек, а они – на него. Смрад, исходящий от них, можно было руками пощупать – так густо и тяжело они воняли. Еще никогда в жизни ему не приходилось видеть породистых животных в таком состоянии.

- Эй, а где наш понятой? Гражданин, вы чего там забыли? Распишитесь вот здесь.
- Коробки есть?
- Что? – участковый наморщил лоб, обмусоливая ручку.
- Я говорю, коробки есть картонные? Блин, чего вылупились-то? – Илья скатился вниз по лестнице и снова дернул ручку ларька. – Девушка, у вас коробочек не найдется? И скотча? Да, и ножницы одолжите, сейчас верну.

Ошалелые соседи смотрели, как совершенно левый мужик упаковывает в коробки из-под цветов этих вонючек, пробивая ножницами дырки, чтоб не задохнулись. Упаковав всех восьмерых, он прошелся по углам, дабы никого не забыть.
- Вы… Вы что с ними делать собираетесь? - пискнула соседка.
Илья недружелюбно покосился на нее и бормотнул по-бандитски:
- Чебуречная у меня…

Была уже полночь, где-то во дворах громыхали китайские салюты, купленные в ближайшем супермаркете. У подъезда орали песни пьяные мужики, отмечавшие женский день.

Лена со вздохом поболтала почти пустой бутылкой из-под шампуня – вот так всегда, кончается в самый нужный момент. Руками блох выбирать – то еще удовольствие. На стиральной машинке расположились в ряд ушные капли, хлоргексидин, ватные тампоны, таблетки от глистов, ножницы. Она прищурилась, прикидывая в уме, на сколько частей делить таблетки, и тут зазвонил телефон, который она оставила на кухне.

- Да… И тебя с праздником. Илья спит уже. Да все нормально, муж у меня самый лучший. Знаешь, что он мне на 8 марта подарил? Восемь кошек. Вон, сидят тихонечко в уголке, воняют…"
Ж. Дале.

Неизвестный солдат

Автор: Тётя Аня Категория: разное


- Здравствуйте, я звоню вам из дома напротив памятника, - женщина от волнения говорила первое, что пришло в голову, вопреки своей учительской привычке, не заботясь о правильных формулировках. - Там алкоголики пьют прямо на ступеньках... на пьедестале.
Её окно выходило как раз на стадион, где слева от входа, сколько она помнит себя, был памятник Неизвестному солдату. На постаменте - табличка с именами не вернувшихся с Великой Отечественной земляков из деревни, с которой начинался посёлок. Сам поселок -послевоенный, сначала так и назывался - "Военстрой": для нужд восстановления разрушенного войной было построено градообразующее предприятие - домостроительный комбинат. Почти как вавилонская башня - откуда только не приезжали специалисты. Похоже, некоторые и не по своей воле.
Сейчас воспоминания молодости, первых лет в незнакомом посёлке, куда приехала учительствовать после института, всё чаще не давали уснуть. Телевизор не спасал. Сколько раз зарекалась не смотреть программу новостей, но вновь и вновь включала: как там на Украине? Память упорно возвращала в детство, в оккупацию, непередаваемый ужас от рассказов взрослых о том, что творили фашисты при отступлении. Жителей на время приютил партизанский отряд, но их деревня волею судьбы осталась, не сожгли.
Она иногда называла свою квартиру "пост номер один". В посёлке как-то уже привыкли, что и цветы у памятника посажены-прополоты-политы, и даже не задумывались, что это она со своими учениками, по зову сердца, а не по обязанности, ухаживает. А когда ушла на пенсию, то как ангел-хранитель, напомнит, проверит, а то и принесет воду, что иногда для неё проще, чем "кланяться" кому-то. Но не это тяжело. Тяжело видеть, что молодое поколение не знает, кому поставлен памятник. Как-то увидев девчушек , пришедших прибраться у памятника, но потом устроивших игру в догонялки на ступеньках постамента, подошла, разговорилась. Рассказала, что отец пропал без вести в первые дни войны, и этот памятник всё равно, что его могила. Вроде бы поняли, ушли, пристыженные.
И конечно же, если кто-то ... как сейчас... она не потерпит! Да где они, что это за милиция, полиция? Им ведь и ехать никуда не нужно, тут же, в ста метрах от стадиона, находятся. "Володя, позвони ты! Может, тебя они послушают?" А сама уже на ходу накидывает пальтецо и одновременно пытается попасть в галоши, в которых только что пришла с грядок. Ноги к вечеру гудят. Не удивительно. Огородная горячая майская пора...

- Опять эта старуха! Теперь у неё алкоголики памятник украсть хотят! Никак угомониться не может! - Парень довольно ржет над своей шуткой. Но старший в смене не разделяет его веселья: скоро девятое мая, мало ли чего эта учительница удумает, а тут и так проверка за проверкой. Сам не идёт, посылает молодого. На его "а чё я-то?" выразительно изображает пинок.
"Алкоголиками" оказались сосед с приятелем. Еще издалека увидев учительницу, поспешили ретироваться - знали, что лучше по-доброму. Вышли как раз в объятия "органов", но с этим салагой проще, он и третьим не побрезгует быть...

Опять бессонная ночь. А наутро: "Аня, я тут нашла книжку про войну, помню, вам очень нравилась. Можешь взять в библиотеке, почитать малышне. Должны уже понять. Вы в их возрасте понимали... " И с горькой досадой добавила: " Наверное, еще про войну не выкинули, как про Ленина."